Василий Васильевич КандинскийStudy for Improvisation VКаталог
Немецкая живопись складывалась из встреч между городами, дворами и путешествующими художниками. У неё нет одного неизменного национального облика. Дюрер перенёс итальянские притязания в автопортрет, Кранах одел древнюю богиню по саксонской моде, Фридрих превратил речной лёд в полярную катастрофу. В этих картинах многое начинается с небольшой вещи: пары перчаток, медовых сот или края разбитого корабля, который замечаешь далеко не сразу.
11 010 работ из 230 музеев760 сейчас в залахСбросить всё
Василий Васильевич КандинскийStudy for Improvisation V
Лукас Кранах СтаршийСуд Париса
Василий Васильевич КандинскийSoft Pressure
Василий Васильевич КандинскийИмпровизация 20 (две лошади)
Василий Васильевич КандинскийСинее на многоцветном
Василий Васильевич КандинскийОсень
Василий Васильевич КандинскийИмпровизация 11
Василий Васильевич КандинскийСвятой Георгий (II)
Альбрехт ДюрерМадонна с младенцем и святой Анной
Эрнст Людвиг КирхнерSeated Girl (Fränzi Fehrmann)
Василий Васильевич КандинскийImprovisation 31 (Sea Battle)
Василий Васильевич КандинскийPanel for Edwin R. Campbell No. 2
Василий Васильевич КандинскийPanel for Edwin R. Campbell No. 4
Василий Васильевич КандинскийNymphenburg
Василий Васильевич КандинскийЧерное пятно (I)
Василий Васильевич КандинскийЛетний пейзаж
Василий Васильевич КандинскийАмазонка в горах
Каспар Давид ФридрихTwo Men Contemplating the Moon
Василий Васильевич КандинскийИмпровизация 27 (Сад любви II)
Василий Васильевич КандинскийPanel for Edwin R. Campbell No. 1
Василий Васильевич КандинскийСтруктура из углов
Василий Васильевич КандинскийДва овала
Ганс Гольбейн МладшийПортрет члена семьи Ведиг, возможно, Германна Ведиг (ск. в 1560 г.)
Ганс Гольбейн МладшийErasmus of Rotterdam
Василий Васильевич КандинскийPicture with an Archer
Василий Васильевич КандинскийPanel for Edwin R. Campbell No. 3
Василий Васильевич КандинскийWhite - Soft and Hard
Василий Васильевич КандинскийКрасная церковь
Василий Васильевич КандинскийСиний гребеньАльбрехт Дюрер прячет руки, которыми зарабатывает на жизнь. В автопортрете 1498 года вместо испачканных краской пальцев, каких можно ожидать от работающего живописца, видны серые перчатки. Одежда тщательно подобрана, локоны уложены, взгляд направлен прямо на зрителя. В двадцать шесть лет он показывает себя человеком, чья внешность заслуживает такого же внимания, как внешность заказчика. С этого удобно начать разговор о немецкой живописи: с личного притязания, а не со списка предполагаемых национальных свойств. Перед нами вполне конкретная попытка занять более высокое место.
«Автопортрет» из мадридского Прадо написан после первого путешествия Дюрера в Италию. Там он познакомился с представлениями о живописи как интеллектуальном занятии, и нарядные перчатки участвуют в утверждении его общественного положения. Но доказательство зависит от ручного умения: нужно убедительно написать ткань, волосы и кожу, чтобы зритель признал за профессией нечто большее, чем обычный труд. Это противоречие оживляет портрет. Прикрытые руки создали именно ту поверхность, которая предлагает нам оценить их владельца. Видимая лёгкость позы оплачена работой, оставшейся за пределами изображения.

За окном открывается альпийский пейзаж, а выступ на переднем плане приближает фигуру к нам. Замкнутая комната соединена с небольшим видом, напоминающим о путешествии. Жёсткие вертикали и горизонтали построения отсылают к итальянским портретам, но подробно написанное лицо не позволяет принять картину за упражнение по чужому образцу. Немецкая живопись развивалась через такие встречи. Поездка могла изменить способ изображения собственного тела, а книга, пришедшая из другой страны, предложить новый сюжет. Заимствование здесь не мешает личному голосу: оно даёт ему новые средства.
«Венера с Амуром, укравшим мёд» Лукаса Кранаха из лондонской Национальной галереи начинается с кражи. Амур забрал соты, и пчёлы отвечают укусами. В древнем стихотворении, лежащем в основе сюжета, он жалуется: как такие маленькие существа способны причинять такую боль? Венера напоминает о ранах от его собственных стрел. Шутка переходит из греческой поэзии в немецкую придворную среду. Шляпа и украшения Венеры следуют моде, знакомой саксонским заказчикам Кранаха, хотя остальной одежды на богине нет. Древность оказывается неожиданно близкой современному гардеробу.
Картина предостерегает от удовольствий и одновременно доставляет удовольствие глазу. Венера смотрит на нас, Амур занят укусами, а латинская надпись предлагает мораль, которую тело под ней делает сложнее. Мастерская Кранаха возвращалась к этому сюжету в нескольких вариантах, меняя расположение деталей. Поэтому простота состава обманчива. Обнажённая женщина, ребёнок и дерево вмещают литературную образованность, придворную моду, эротическое обращение и предупреждение. Всё это уживается в одном узком прямоугольнике. Зритель волен прочитать надпись первым, но взгляд богини предлагает ему и другой порядок знакомства.
Суровая дрезденская зима дала Каспару Давиду Фридриху неожиданный материал. В 1820–1821 годах Эльба замёрзла, и он изучал её расколотый лёд в масляных этюдах. Через несколько лет эти наблюдения помогли построить «Ледяное море», принадлежащее Гамбургскому кунстхалле. В полярных областях Фридрих не бывал. Далёкая катастрофа выросла из внимательного рассматривания того, что находилось возле дома: краёв, наложенных друг на друга плоскостей, меняющихся оттенков замёрзшей речной воды. Масштаб будущего полотна был другим, но материал для него лежал буквально у берега.

Корабль поначалу трудно найти. Место, которое обычно занимает человек, захватил лёд, наваленный огромным сломанным сооружением. Когда замечаешь обломки судна, масштаб всего вокруг меняется. Это уже не небольшие куски, через которые можно перешагнуть. Фридрих заставляет знакомое вещество превысить человеческую меру. Здесь нет удобно поставленной фигуры, которая подсказала бы нам реакцию, нет ясного пути внутрь с обещанием безопасного возвращения. Даже ближайшие плиты не дают устойчивой мысленной опоры. Пейзаж виден хорошо, но представить собственное тело внутри него становится всё труднее.
Полярные экспедиции входили в круг современных картине событий, однако приписывать обломки определённому путешествию было бы слишком уверенно. Музейный разбор предлагает более широкий конфликт человеческих притязаний и природы. Полотно мешает и утешительной мысли о пейзаже: будто внимательное наблюдение непременно делает мир управляемым. Фридрих рассмотрел лёд очень близко. Точность маленьких частей делает придуманное целое тревожнее, а не удобнее для обитания. Остатки корабля почти поглощены окружающим веществом; человеческая история ещё различима, но уже занимает здесь гораздо меньше места, чем хотелось бы человеку.