Весна в Москве

В уравновешенном устойчивом прямоугольнике картины царит гармония. Центральная фигура удерживает всю композицию, связывает уплощенный задний план и осязаемую предметность цветов, размывает противоречие между весенним пафосом и отблесками заката, несочетаемостью улыбки и жесткого пересечения венца черных веток над рыжими волосами.

Кстати, цвет волос – возможный ключ к пониманию картины как автопортрета. На портрете 1938 года профессор Московского института изобразительных искусств, где тогда учился Анатолий Никич, изобразил своего студента в шапке рыжих кудрей. Да и друзья называли художника в те годы Рыжим. Фартук продавщицы в этом контексте рифмуется с тоже рабочими, но по-иному покрытыми красками фартуками художника, и цветы не столько продаются, сколько выставляются, и все это происходит на автопортретном же био- и топографическом фоне. Художник пытается создать весну и показать ее первые цветы (или цвета), но рядом, совсем близко, ритм движения диктуют резкие черные силуэты совсем не весенних деревьев.

Вот еще одно прочтение картины – мифологическое и символическое. Весна – это творчество и ремесло, вдохновение и умение. Это «Весна священная» и римская богиня цветения Флора.

Контрасты и созвучия «Весны» Анатолия Никича помнят, сожалеют и мечтают об утерянной целостности картины, нарисованной Овидием: «Вечной я нежусь весной, весна – это лучшее время: / В зелени все дерева, вся зеленеет земля».

Итак, эта картина не только о радости и обещаниях, но и о сомнениях, которые всегда с нами, о судьбе художника и ценности мира, появляющегося «из краски». Лирические и символические интонации Никича, необходимость вглядываться в очевидное, открывать новые смыслы – все это ставит картину в один ряд со столь же неоднозначными по живописи, эмоциям и структуре картинами Виктора Попкова, братьев Александра и Петра Смолиных, Натальи Нестеровой…